В коммунальной квартирке кашляют и чихают. Баба Нюра и ее очередной – из комнаты, ближайшей к входной двери. Три сомнительные личности, одна из которых каждый раз новая, живущие в комнате напротив. Семейство Кутеминых – он, жена, дочь и сын. И семейка Сидоровых – Таня и ее второй муж – болеют все. За исключением сына Сидоровой от первого брака, мальчика лет четырех. Забившись под стол на общей кухне, он дразнит серого мокрого щенка. В коридоре коммуналки душно, пахнет ментолом, настойкой от кашля, эвкалиптом и хвоей. На кухню никто не выходил уже дня два. Мальчик упивается свободой, сидит под столом, возит по паркету трактор, сажает щенка на колени и подставляет щеку для его горячего языка.

Щенку и мальчику голодно – гречневая каша, пряники и щи – все съедено. Щенок периодически крутится вокруг мальчика, скулит, лижет подошву тапка, на которой налипла черная рябина из компота. Когда Игорек тоже чувствует голод, он открывает деревянную дверцу буфета, где на одной из полок, среди банок, связок укропа, разводных ключей, крышек, тарелок и блюдец от расколотых и пропавших без вести сервизов лежит, завернутая в газетку, вобла. От нее Игорек отщипывает соленый кусочек себе и своему пока что безымянному приятелю. Воблы осталось немного, тем более, что едят они ее последние два дня. Плоть рыбы коричневая, похожа на пряди каштановых волос, сухая и невозможно соленая.

Щенок хочет пить, в его алюминиевой миске нет ни капельки, а мальчик не дотягивается до крана. Встав на табуретку, он крутит тугие ржавые вентили и по хрипу и клокотанию крана догадывается, что воду отключили. Почуяв неладное, щенок начинает беспокойно передвигаться по кухне: заглядывает в углы, обнюхивает коробки и пустые банки, завернутые в клеенку на полу. Мальчик изучает сухое чрево кувшина, предназначенного для кипяченой воды, там лишь скисшая моль и порошок белого осадка. Толстая, колючая накипь в чайнике суха, как пустыня или пещера где-нибудь на безымянном острове. В итоге, отколов небольшую сосульку в морозилке низкого пузатого холодильника, мальчик жадно отправляет ее в рот, разгрызает, протягивая небольшой кусочек щенку, который, обнюхав, обиженно отходит в сторону.

Вечером, в фиалковых сумерках мальчик сидит на полу, прислонившись к холодной стене, выкрашенной потресканой голубой краской. У мальчика жар. Щенок сидит рядом и лижет ему пальцы. Капельки холодного пота текут по лбу, Игорек становится невесомым, словно сейчас, совсем скоро окончательно оторвется от пола…

– Деда! Ты обещался еще на прошлой неделе!

Я тяну деда за рукав коричневой полосатой рубашки, ее ткань шершавая и холодная на ощупь.

Дед открывает створки стенного шкафа, достает оттуда старый серый чемодан, оставшийся у него еще с войны. Он ставит чемодан на софу, нажимает серебристые кнопочки замков, которые автоматически крякают, это значит, что чемодан открыт. Дед откидывает крышку, обнажая бежевую подкладку в коричневый ромбик. В чемодане лежит что-то серое, из перьев. Дед аккуратно берет это в руки и встряхивает, любуясь. Оказывается, это изъеденное молью, серое от пыли, истертое временем крыло. Я держу его в руках – тяжелое. А дед вынимает из чемодана второе, правое, пахнущее цветочным мылом, похожее на крыло гуся, ангела или бога из сказок.

– Пойдем.

Я радостно бегу в коридор, в спешке надеваю левый ботинок на правую ногу, падаю в раздевалке, срывая с крючка свое синее пальтишко. Дед, кряхтя, натягивает ботинки. И мы уже движемся по липовой аллее в сторону железнодорожной станции. Дед ковыляет, едва поспевая за мной, в его руке покрытый царапинами и трещинами серый чемодан. Я подгоняю его, тяну за рукав. Скорее! А он ворчит, чуть прихрамывая на раненную во время войны ногу, и напевает.

Эта башня раньше была водонапорной, потом в ней хотели разместить склад или что-то в этом роде. Теперь на ее первом этаже пассажиры электричек устроили самодельный дикий туалет, а внутри – ничего. Пустая заброшенная башня высотой с пятиэтажный дом. Я, слегка запыхавшийсь, стою на верхней площадке. Ветер уносит с моих разогретых щек румянец после подъема по железной винтовой лестнице, на которую сейчас карабкается дед со своим чемоданом, цепляясь полами плаща за перекладины.

Сначала из квадратного люка появляется чемодан, потом выныривает запыхавшийся дед. Он садится на пол, закрывает глаза и отдыхает. Отсюда сверху наш небольшой городок нравится мне значительно больше, чем из окна, потому что взгляд может лететь во все стороны, довольно далеко и беспрепятственно, выхватывая трубы заводов, а еще сосны детского парка и столбы высоковольтной линии, возле реки. Между тем дед, отдышавшись, уже открыл чемодан, вынул крылья и сдувает с них пыль. Пока он затягивает ремни у меня на спине, проверяя надежность крепления, я наблюдаю за группкой людей, собравшихся у дверей одного дома – очередь или молодежь… Дед не молчит, он без конца переспрашивает, готов ли я и дает нескончаемыйе советы. Толщина кирпичной стены – как раз по размеру моей ноги. Я не слушаю, захлебываюсь ветром, закрываю глаза и делаю шаг вперед.

Я падаю, стремительно падаю вниз. И ничего не могу с этим поделать. Я никому не делал ничего плохого – только иногда дразнил щенка, легонько дергал его за усы, да и то не больно, а так, немножко. Мне надо сделать что-то, как-то махнуть этими крыльями, как-то остановиться и обдумать ситуацию. Но мне тяжело, очень тяжело, меня тянет к земле и я падаю вниз…

Дед держит Игорька на руках. Мальчик еле слышно шевелит пересохшими губами: «Пиииитииииии…» Дед стоит посреди кухни в плаще и в ботинках, на полу валяется сумка, в которой он привез внуку гостинцы. Он не был у дочери уже давно, из-за неприязни к ее второму мужу. Все постояльцы коммуналки словно вымерли. Дед кое-как наполняет из-под шипящего фыркающего крана кружку воды и подносит к пересохшим губам поникшего внука. Бессильные губы Игорька еле-еле тянут воду. В коридоре его дочь, сонная, пахнущая ментолом, замотанная в старую шаль, сиплым голосом вызывает «скорую». Мальчик приоткрывает глаза, начинает плакать: «Деда, я все прослушал. Я засмотрелся на город. Там у подъезда были похороны. Я наблюдал за ними и я не знаю, что делать с этими крыльями». Мать мальчика, кашляя в трубку, сообщает врачу, что у ребенка отравление и сильный жар.

«Скорая» будет только через час. Игорек стремительно падает вниз. Дед шепчет ему на ухо: «У тебя все получится, ты осилишь. Я ничего не боюсь, на войне и не такое видел. И ты тоже ничего не бойся. Ни на какие похороны не обращай внимание, это просто люди толпятся у подъезда, сабантуй у них там. А иначе говоря пьянка. Слушайся ветер. Не тревожься, все отпусти, слушайся только ветер. Доверься ему. Вот, молодец, так держать, мой мальчик. Где наша не пропадала. Подтяни левый ремень. Мы еще всем покажем. Всех отпусти, все забудь, мы победим. Смотри-ка, Игорек! Смотри, ты летишь!»